Как изменилось российское искусство последних лет, чего не хватает нашему арт-рынку и как сегодня сделать карьеру художнику — об этом «Культуромания» поговорила с Ильей Крончевым-Ивановым, автором курсов по теории и истории искусства в Школе дизайна НИУ ВШЭ, куратором HSE ART Gallery: недавно он выступил с лекцией «Российское искусство 2020-х: имена, тенденции и понятия» в рамках Санкт-Петербургской ярмарки искусства 1703, объединяющей профессиональное сообщество и зрителей для встречи с современным искусством и развития традиций коллекционирования.
— Илья, расскажите, пожалуйста, о трендах в российском современном искусстве 2020-х.
— Чтобы уверенно говорить о трендах, все же необходима историческая дистанция: десятилетие еще не завершилось, многие процессы продолжают формироваться. Поэтому я могу говорить прежде всего о собственной оптике и о тенденциях, которые кажутся мне наиболее заметными сегодня.
Мне близок подход, при котором искусство рассматривается через смену десятилетий. Мы говорим об искусстве девяностых, нулевых, десятых, пытаясь определить характерные для каждого периода темы, художественные языки и способы восприятия мира. Подобную логику можно увидеть, например, в фундаментальной монографии «Искусство с 1900 года. Модернизм, антимодернизм, постмодернизм».
Для российского искусства девяностых и нулевых одним из определяющих процессов была глобализация. Границы становились более открытыми, а российский арт-рынок во многом ориентировался на западные модели. Сегодня мы наблюдаем иной процесс — движение в сторону глокализации, то есть усиления локальных и региональных различий. Разные художественные сцены все чаще обращаются к вопросам собственной идентичности, культурной памяти и локальной истории.
В российском искусстве двадцатых XXI века я бы выделил несколько заметных тематических векторов: архивный поворот, неоинфантилизм, новую готику, коллекционерский бум, постантропоценную оптику и апологию фольклора. Последняя тенденция особенно тесно связана с процессами глокализации и поиском национальной или региональной идентичности. В последние годы появляется все больше выставок, обращенных к сказке, мифологии, народной культуре, традиционным промыслам, Русскому Северу. Возникают и новые региональные инициативы — например, Чувашская биеннале современного искусства.
— А что такое, например, «неоинфантилизм»?
— Это понятие предложил петербургский художник и куратор Петр Белый. В 2019 году он представил одноименный проект, состоявший из трех выставок на разных площадках Петербурга, и обозначил целую плеяду художников, родившихся преимущественно в 1980-е и 1990-е годы. Многие из них обращаются к традиционным медиа — живописи, графике, керамике, камерной скульптуре — и создают собственные воображаемые миры. В этом можно увидеть своеобразный эскапизм, попытку найти убежище от реальности, которая воспринимается как опасная и неуютная. При этом художники часто отказываются от языка, построенного на демонстрации профессиональной виртуозности, и обращаются к намеренно наивной или примитивистской форме.
Архивный поворот — то есть интерес к архивам, документам — также связан с процессами глокализации. Когда международные связи ослабевают, художественная сцена неизбежно начинает внимательнее всматриваться в собственное прошлое и задаваться вопросами: кто мы, откуда мы пришли? Обращение к архивам истории искусства позволяет находить параллели с сегодняшним днем, возвращать забытые имена и пересматривать уже сложившиеся исторические нарративы. Среди примеров можно назвать «Открытое хранение» Музея современного искусства «Гараж» и «НИИ Архив» Центра современного искусства «Винзавод».
Существуют и проекты, связанные с личными и семейными архивами. Художники изучают фотографии, письма и документы своих родителей, бабушек и дедушек, чтобы через историю семьи приблизиться к пониманию собственной идентичности. В таком случае частный архив становится способом ответить на более широкий вопрос: кто я и каким образом история моей семьи связана с историей страны?
Что касается постантропоцена, то эта тема была особенно заметна в мировом искусстве 2010-х. Многие международные выставки переосмысляли отношения между человеком и природой, обращаясь к экологическим кризисам, изменению климата и последствиям человеческого вмешательства в окружающую среду. В России тоже появились художники, работавшие с оптикой «темной экологии». Это понятие, разработанное философом Тимоти Мортоном, предлагает отказаться от идеализированного представления о природе как о чем-то гармоничном, чистом и существующем отдельно от человека. Природа предстает уже трансформированной человеческой деятельностью — загрязненной, техногенной, городской, иногда мрачной и пугающей. С этим же тематическим полем связано множество художественных проектов о нефти, индустриальных ландшафтах, городской фауне и гибридных формах жизни. Это был глобальный тренд, и произведения российских художников вполне органично в него вписывались. Например, работы Александры Гарт или Дмитрия Каварги можно легко представить на Стамбульской биеннале 2019 года, которую курировал Николя Буррио и темой которой стал «Седьмой континент».
Сегодня в западном искусстве на первый план вышли постколониальная проблематика и переосмысление колониального наследия. В России эта тема пока представлена значительно слабее, хотя отдельные проекты появляются. Можно, например, вспомнить выставку «Не слитно, не раздельно» в Доме культуры «ГЭС-2», посвященную Хорезмской археолого-этнографической экспедиции.
— А что такое «новая готика»?
— Признаюсь, это одна из моих любимых тем. Зимой я делал одноименную выставку в HSE ART GALLERY в Центре современного искусства «Винзавод» За последние несколько лет появилось достаточно художников, работающих с темами тревоги, ужаса, иррационального и вытесненного — с той стороной человеческой психики, которую мы не всегда готовы объяснить или принять. Это соответствует готическому мироощущению — прежде всего в традиции англосаксонской готической культуры XVIII–XIX веков, а не только средневековой архитектуры.
В западном современном искусстве эта тема была обозначена куратором Кристофом Грюненбергом, который в 1997 году организовал выставку Gothic в Институте современного искусства в Бостоне. На ней были представлены, среди прочих, работы братьев Чепмен и Синди Шерман. Выставка показывала, как современное искусство обращается к страху, насилию, телесной тревоге, чудовищному и сверхъестественному.
В российский контекст из музыкальной критики пришло еще одно интересное понятие — «темные двадцатые». Изначально оно использовалось в разговоре о рэп-музыке, в которой стало появляться все больше материала, связанного с тревогой, страхом, внутренней нестабильностью и ощущением катастрофы.
Новая готика как раз и воплощает этот поворот в сторону страшного, иррационального и вытесненного. При этом она не исключает непосредственного обращения к средневековым образам. Например, в Доме культуры «ГЭС-2» прошла выставка «Нетемные века», один из разделов которой был посвящен современному восприятию Средневековья. Там были представлены, в частности, «Подкоп» ДаниПирогова с его эстетикой подземелья и работы Алексея Громова, соединяющего постинтернет-искусство с хоррор-эстетикой.
— Как бы вы охарактеризовали ситуацию на российском арт-рынке? В последние годы увеличилась посещаемость арт-ярмарок, появились их коллаборации с известными брендами, выросли цены даже на молодое искусство, например, на ярмарке blazar. Есть ли повод для оптимизма?
— С 2021 по 2024 год я работал в петербургской галерее Anna Nova и мог наблюдать, как интерес публики к современному искусству постепенно рос. Основательница галереи Анна Баринова рассказывала, что в нулевые, когда Anna Nova только открылась, люди порой просто боялись заходить внутрь: современное искусство казалось им закрытой и непонятной территорией. В десятые посещаемость также оставалась сравнительно небольшой, а в двадцатые ситуация резко изменилась: на некоторые выставки буквально выстраивались очереди, а ежемесячная аудитория могла достигать десяти тысяч зрителей.
Это говорит о появлении нового поколения — уже в значительной степени постсоветского, более открытого современному искусству и не воспринимающего его как что-то заведомо чужое или элитарное. Конечно, свою роль сыграла и доступность интернета: сегодня можно легко узнать, какое искусство показывают в других городах и странах.
Одновременно заметно выросло влияние коллекционеров. Этот процесс я называю коллекционерским бумом. Коллекционеры становятся новыми суперзвездами от мира искусства: дают интервью, создают фонды, организуют выставки и фактически участвуют в написании истории современного искусства.
Я курировал проект «Из коллекции Леонида Костина» в нижегородской галерее FUTURO в рамках Биеннале частных коллекций. Проект состоял из одного произведения из коллекции и моего кураторского текста, в котором я размышлял о том, каким образом коллекционер занял настолько заметное место в современной системе искусства и получил возможность устанавливать в ней собственные правила. Мне кажется, одна из причин заключается в том, что после 2022 года государственная поддержка современного искусства значительно сократилась. Это привело к ослаблению институционального полюса художественной системы — той ее части, которая в идеале должна быть относительно независима от частного капитала. Однако освободившееся пространство быстро заняли частные инициативы. Появились новые фонды, возникла Биеннале частных коллекций, усилилась роль арт-ярмарок. Сегодня именно ярмарки остаются крупнейшими событиями, на которых одновременно встречаются зрители, художники, кураторы, галеристы и коллекционеры.
Различные биеннале больше не существуют, стало меньше крупных фестивалей и международных выставок. Поэтому участие в ярмарке для многих художников становится одним из главных показателей профессионального успеха и едва ли не кульминацией выставочного сезона.
Что касается цен, все больше людей готовы вместо дорогой сумки или другого статусного предмета приобрести произведение молодого художника. Интерес к современному искусству активно поддерживают инфлюенсеры и блогеры: им постоянно нужен новый визуальный и интеллектуальный контент, а выставки и ярмарки хорошо для этого подходят. Посещение художественных событий и покупка искусства постепенно становятся частью современного потребительского образа жизни.
— При этом эксперты говорят, что наш арт-рынок крошечный — по сравнению, например, с китайским.
— Прежде всего, развитому рынку необходима системность: большое количество галерей, коллекционеров, художников, критиков, кураторов, институций и образовательных программ. Если в Москве действует около двух десятков заметных галерей современного искусства, то в Берлине или Париже сопоставимое количество галерей может находиться в пределах одного района или даже нескольких соседних улиц. В масштабах города их насчитываются сотни. Поэтому объемы совершенно несопоставимы.
Российский рынок остается небольшим и довольно монолитным: практически все его участники знают друг друга лично. Он все еще находится на ранней стадии развития и занимает лишь незначительную долю мирового арт-рынка. Поэтому рост посещаемости ярмарок и интереса к молодому искусству — это важный позитивный сигнал, но пока он не означает, что сформировалась полноценная и устойчивая художественная экономика.
— Как сегодня сделать карьеру художнику — есть ли какие-то механизмы, институции?
— Прежде всего, существуют образовательные институции, которые помогают начинающим художникам и кураторам сделать первые шаги: сформировать круг общения, научиться говорить о своей практике, найти выставочные площадки и познакомиться с профессиональным сообществом. В дальнейшем, если твоя практика оказывается убедительной и интересной, тебя могут заметить уже более крупные, «взрослые» галереи. Так, например, произошло с Настей Ливадновой, выпускницей Школы дизайна НИУ ВШЭ. У нее состоялась выставка в XL Галерее, а сейчас она также работает арт-директором модного дома Ushatava.
Можно двигаться и более независимым, хотя значительно более трудным путем: самостоятельно искать площадки, организовывать выставки, объединяться с другими художниками и создавать собственное сообщество. Сначала на такие проекты могут приходить только друзья и знакомые, затем кто-то приводит куратора или галериста, возникает следующее приглашение — и таким образом постепенно накапливается символический капитал. Но очень многое зависит и от самого искусства. Если профессиональное сообщество не видит в практике художника художественной новизны, содержательной сложности или связи с актуальным контекстом, продвигаться внутри экспертной среды ему будет сложнее.
При этом социальные сети создали альтернативный путь. Художник может не получить признания со стороны кураторов и критиков, но сформировать собственную аудиторию и успешно продавать работы напрямую. Нередко популярностью пользуется яркая, эффектная живопись, рассчитанная на мгновенное эмоциональное восприятие. Она может не ставить перед собой сложных исследовательских задач, но быть понятной широкой аудитории и хорошо продаваться.
Поэтому художнику важно понимать, какую траекторию он выбирает: стремится ли он прежде всего к коммерческой узнаваемости или хочет участвовать в профессиональном разговоре об истории, обществе и языке искусства. Эти пути не всегда исключают друг друга, но второй, как правило, оказывается более сложным и долгим.
— Что бы вы сказали о молодом поколении художников?
— Я являюсь штатным куратором в Галерее Школы дизайна НИУ ВШЭ, и в прошлом году мы делали выставку «О сбоях, шумах и недосказанностях», посвященную феномену постинтернет-искусства. Новое поколение отличается от предыдущих прежде всего тем, что воспринимает мир через экран. Для этих художников цифровая среда — не внешнее технологическое новшество и не проблема, которую необходимо критиковать, а естественная среда существования.
Постинтернет-живопись, например, не обязательно утверждает, что цифровые технологии мешают нам жить или разрушают наше восприятие. Напротив, молодые художники тотально принимают цифровой мир, поскольку родились и выросли внутри него. Для них дигитальность — такая же данность, как городская среда или массовая культура. Именно из этой позиции — не из борьбы с цифровым миром, а изнутри него — они могут по-новому осмыслить нашу реальность и показать, насколько сильно она изменилась. Сегодня мы живем в пространстве, где визуальный опыт почти неотделим от экранной культуры: изображения создаются, распространяются, сохраняются и воспринимаются через цифровые интерфейсы. Это одна из особенностей нового поколения художников, которая стала для меня особенно очевидной во время работы с их произведениями.
Постигала новые термины в российском искусстве начала XXI века Ксения Воротынцева
2026 Все права защищены
